— Итак, ты хочешь заработать кучу денег. И не боишься?

— Чего? — удивился Лёшка.

— Да так, в старину говаривали: «От трудов праведных не наживёшь палат каменных».

Мальчишка не понял, но на всякий случай ответил:

— Ну и что? — Он привык так отвечать, когда его ругали, что он, мол, двоечник и ленится.

— О! — сказал уважительно Вадим. — Ты далеко пойдёшь. Я в твои годы мечтал отыскать клад и вообще был излишне романтичен. Иван! — крикнул он Лёшкиному отцу, словно тот был далеко-далеко. — Ты мечтал отыскать клад?

— А как же! — с готовностью откликнулся отец.

Лёшка удивился:

— В наше время в клады только дурачки верят! Их давно нет, этих кладов!

— Слыхал, Ваня, что твой сынище говорит? Устами младенца глаголет истина…

Лёшке очень нравился этот человек. И говорил он замечательно, как в иностранном фильме: вроде все слова понятны, а про что говорят — не поймёшь… Штифт называл это «подтекст» — говорят одно, а думают совсем другое. Лёшке всегда хотелось научиться так говорить.

— А что шеф? — спросил Вадим.

— Чей?

— Мастерских.

«Шеф!» — восхитился Лёшка.

— Айвазовский говорит, в Москву поехал.

— Денег просить, — сказал Вадим, подтверждая какие-то свои мысли.

— Поджимает время! Поджимает, — сказал худущий, ломая пальцы.

— Поспешай медленно, — одёрнул его Вадим и, повернувшись к Кускову, спросил: — И куда же отец собирается тебя поместить?

— Откуда я знаю! — сказал за Алёшку Кусков-старший. — Пусть к матери ворочается.

— «Ворочается»! — передразнил его Вадим. — Неужели ты не понимаешь? Раз Альберт с нами в настоящий высокоторжественный момент, то теперь его судьба — наше общее дело. Мы обязаны, как говорится, взять над ним шефство.

— Нынче год ребёнка! — встрял худущий.

— Тем более! — согласился Вадим. — «Ворочается»! Не для того он уходил, чтобы «ворочаться». Так?